Идешь по деревне, каких уже повидал немало – так, что Тебе такое уже кажется обыкновенным. Живописная речка или красивейшая ламбушка, берег с баньками, понемногу поднимающийся к лесу, пара улиц со старинными бревенчатыми избами; только несколько зданий, внешний вид которых сразу выдает их «казенность» – клуб и администрация с неизменным трехцветным карельским флагом. Или просто ряд домов среди сенокосного луга, на опушке леса, у продолговатого озерка. Ты идешь, и все кажется Тебе своим, знакомым, привычным – до такой степени, что может проснуться «память предков», вспоминаются мысли об аграрной стране России, о сельских корнях и русском крестьянстве...

Только незнакомая речь режет слух и вдруг так неожиданно вторгается в органичную, казалось бы, картину. Режет по живому, противодействует Твоему настроению, врывается, раздирает что-то – но скоро начинаешь понимать, как вся эта «карельскость» здесь органична. Начинаешь слышать, как вторят порожистые маленькие речки темпераменту карельской речи, когда входят в просторные ламбушки с моховыми кручами вместо берегов. Речь быстрая и четкая – но замедленная, слово звуки немного протягиваются, но не настолько, чтобы можно было припомнить ставшую предметом насмешек финно-угорскую медлительность. Просто она уже одушевлена жестами и эмоциями, реакциями и привычками – и к этому привыкаешь быстрее, чем к непонятным звукам.

Тем более что только иногда встретишь деревню, где органично звучит карельская речь; все чаще она уступает место русской. Чем больше деревня и чем важней ее статус – тем менее карельская она по языку общения (не переставая при этом быть карельской, олонецкой по духу). Поэтому «карельскость» становится своего рода индикатором определенной «сверхпровинциальности» места, сразу бросается в глаза, обращает на себя внимание, затмевая все прочее несущественное и указывая только на самое-самое выдающееся – концентрирует восприятие.