Мы не станем подробно останавливаться на месте мифов и мифологии в современном научном знании, стараясь определить тезисно ее место в географии, особенно – в отношении КГХ. Сначала определимся, что есть миф. Знаменитая формула «миф – это слово» [Барт, 2000а, с. 233], в общем-то, повторяется у большинства исследователей в различных трактовках. Она просто требует тщательного отграничения мифологического от других родов информации (см. подробнее [Лосев, 1990]). При этом «у мифа есть формальные границы, но нет субстанциональных» [Барт, 2000а, с. 233]. По мнению Ролана Барта, мифом может быть все, что угодно – по крайней мере, оно становится таковым, когда «к его чисто материальности прибавляется определенное социальное применение» [Барт, 2000а, с. 234]. Значит, в географии мифом может стать все, что угодно? Да, но мифы различаются по своей устойчивости. Поэтому, они будут выражаться отчетливее в определенном. Для нас важен такой аспект: «мифическое слово создается из материала, уже обработанного с целью определенной коммуникации; поскольку в любых материалах мифа, образных или графических, уже предполагается их понимание как знаков, то о них можно рассуждать независимо от их вещественной основы» [Барт, 2000а, с. 235]. Мы будем, в основном, обращаться к теории и практике мифологий, говоря о КГХ как мифе. Другими словами, рассматривая КГХ в семиологических категориях, мы должны считать их мифами.

Обратимся теперь к КГХ как мифу и постараемся охарактеризовать элементарную КГХ как семиологическую систему. Итак, миф – это вторичная семиологическая система, в которой «знаки объясняются через знаки» [Леви-Строс, 1999, с. 22]. Ее структура проста [Барт, 2000а, с. 239]:

Дабы избежать путаницы с терминологией, укажем как трансформируется эта структура, если мы для удобства обозначения каждого из ее элементов, вслед за Р. Бартом [Барт, 2000а, с. 241-242], придадим им отличные друг от друга названия:

КГХ отличается от других мифов своей пространственностью. Она заставляет КГХ быть не просто метатекстом, метаязыком (см. также 4.5), но также и метапространством. «Всякий знак есть смысловое отражение предмета» [Лосев, 1982, с. 41]. В КГХ в качестве первичной семиологической системы – с определенной условностью – можно рассматривать не только язык, но и пространство (или конкретное место). Эта точка зрения подтверждается тем, как просто аксиомы знаковой теории [Лосев, 1982] «ложатся» в нашу концепцию настоящих КГХ. Особенно это справедливо в отношении суждений о контексте, многоконтекстности, цельности, бесконечности и прочее.

Нас же ныне будет интересовать уже вторичная семиологическая система, т.е. КГХ-миф. Означающим мифа становится языковой знак, т.е. смысл выражения, заложенного в текст КГХ либо некая воспринятая географом посылка пространства, выраженная на местности. Что происходит с этим знаком, когда он становится не более чем означающим? «При превращении смысла в форму из него удаляется все случайное; он опустошается, обедняется, из него испаряется всякая история, остается лишь голая буквальность» [Барт, 2000а, с. 242]. Парадоксально, но это означает, что доминанта обедняется, поскольку контекст ее обозначен схематично либо вовсе не выражен.

Допустим, мы приняли за доминанту КГХ села Михайловского Олонецкого района Карелии (см. II,1, II.3) «основательность, крепкость (loi)». Это есть означаемое следующих означающих: особенности характера застройки, прошлая зажиточность совхоза, этимология одного из названий села (Лояницы), определенные черты характера жителей и проч. Эти характеристики есть формы КГХ-мифа; как они выражены в КГХ? Они вовсе не обязательно представлены как полная характеристика упомянутых черт. Другими словами, в КГХ Михайловского, мы скажем об основательности, подчеркнем ее так, чтобы она сразу бросилась в глаза и запомнилась. Что же, к примеру, до этимологии названия Лояницы, то мы, вероятно, об этом упомянем, но можем и опустить сложные построения, связанные с историческими трансформациями названия села, приведшими в конечном итоге к существованию нескольких названий, каждое из которых имеет и русские, и карельские корни. «Смысл сохраняет жизнь, которой отныне и будет питаться форма мифа» [Барт, 2000а, с. 243].

Значение КГХ, сразу отметим, и есть сама КГХ – «третий элемент системы есть не что иное как ассоциация двух первых. <...> Значение – это и есть сам миф» [Барт, 2000а, с. 246]. «Значение может быть понято как процесс. Это акт, объединяющий означаемое и означающее, акт, продуктом которого является знак» [Барт, 20006, с. 271].

Теперь еще раз остановимся на наполнении КГХ. Принимая за означающее, к примеру, зажиточность совхоза («миллионера»), мы могли бы подробно описать историю землепользования в волости, историю создания совхоза, этапы его развития, рассмотреть причины банкротства, указать на последствия несуществования совхоза для современного села и проч. Понимание КГХ как мифа позволяет нам обосновать наш отбор элементов для КГХ не только как отбор среди всех элементов тех, что будут устремлены к доминанте. Теперь мы можем объяснить и отбор среди элементов, служащих объяснению доминанты, тех, что непосредственно ее выражают. Обеднение доминанты в данном случае есть обеднение ее контекста, придание ему краткости. Цель этой операции прозрачна – мы доносим до потребителя только искомое знание в той форме, в которой не будет лишнего смысла. В нашем примере, мы можем сказать о существовании совхоза-миллионера, который дал возможность многим жителям Михайловского на семейных подрядах выстроить себе за казенный счет новые просторные дома, подводя, таким образом, потребителей КГХ-мифа к еще одному ее означающему (форме) – характеру построек. Прочие элементы, составляющие этот контекст – могут статься лишними. «Значение знака есть знак, взятый в свете своего контекста» [Лосев, 1982, с. 61]. Основная функция мифа – деформация [Барт, 2000а, с. 247]. Создавая КГХ Михайловского, мы не искажаем полного статистического свода справок о селе. Мы просто намеренно обращаем внимание потребителей на то, что посчитали (субъективно) главным.